Развилка
Развилка
«Опять. Вы». — Слышится постукивание ногой.
Развилка
Развилка
Оценить своего противника.
Она нетерпеливо топчется на месте — создание, привыкшее к постоянному движению.
Если присмотреться к ней внимательнее, налицо хорошая физическая подготовка и боевая выучка.
Похоже, причинять боль для нее — дело привычное.
Развилка
Возможно, это какое-то нейродегенеративное заболевание. Вероятно, кому-то пришлось помогать ей одеться.
Оценить своего… противника?
«Почему у вас кровь?»
На мгновение ты видишь замешательство на ее лице, едва уловимое в череде подергиваний и постукиваний.
Она быстро очерчивает взглядом треугольник: от пятна крови к порезанной ладони и к тебе.
Как будто составляет уравнение, в котором ты в роли вычитаемого.
«Я отдаю дань. Дань уважения».
Развилка
«Уважения? Кому? Ему?» (Кивнуть на статую.)
«Да. Нет… Им всем». — Она оглядывается на статую.
Кровь, стекшая по камню черной полосой, уже начинает подсыхать.
«Адмирал Гутьеррес был великим человеком, но он был лишь осколком целого… искрой великого огня, которым был Анонимо».
Развилка
Ты окружена отражениями его разума, всеми его гранями и воплощениями.
Развилка
«А резать-то себя зачем?»
«Порез с этим никак не связан». — Ее правая рука дергается.
Она лжет.
Контакт между камнем и неприкрытой плотью был актом переноса, попыткой обрести то, чего у нее нет.
Развилка
Ее руки касались статуи не для молитвы. Она пыталась вобрать в себя воплощенную в камне сущность.
«Кажется, что мы здесь все лишь часть Анонимо, да?»
На мгновение она замирает.
Отчаянная тоска.
«Для вас это пустой звук. Как вы вообще можете знать, каково это — быть частью Анонимо?»
«Я и не говорила, что знаю».
«И всё же вы правы. Часть него… отголосок эха…»
Развилка
«Я полна сюрпризов».
«А чем именно был велик этот Гутьеррес?»
«Его называли Могучей черепахой. Военачальником южного океана, Кормчим глубинных вод».
Самые крупные из черепах часто рождаются в неизвестных сражениях в морских глубинах.
Извилистый шрам от веревки обвивает его руку и пересекает лопатку, он кричит.
«Он подавил восстания на Архипелаге и более тридцати лет поддерживал на островных территориях мир».
«Так значит, это он "освободил" ваш народ».
«Да. Я многим ему обязана. — Она кивает. — Но вы упускаете главное».
«Гутьеррес был примером. Ярким примером. Но за всем этим, за всеми этими примерами, есть нечто вечное… Истинное».
Развилка
«Похоже, он был тем еще работягой».
«Вы упускаете суть…»
Слушать дальше.
«Кровь и храм. Круто». (Вернуться.)
Ее ноздри раздуваются. Она притопывает ногой, скрещивает руки на груди, а затем снова распрямляет их.
Развилка
«Я просто решила тут немного постоять. Шикарный вид».
«Единственное достойное место в этом городе. — Она бросает отсутствующий взгляд вдаль. — Одна проблема: отсюда он весь как на ладони».
«Ненавижу это место. Тюрьма, которой управляют заключенные».
Небрежная отсылка к колониальному прошлому Портофиро.
Развилка
«Откуда вы приехали? Место крутое?»
Она смотрит на тебя, выпятив челюсть.
Бойцовский подбородок.
«Я с одной из освобожденных территорий», — гордо восклицает она.
Портофиро словно искаженный зеркальный образ — повторно аннексированные лусианские земли противопоставлены шаткой независимости острова.
Развилка
«Из тех, которые аннексировал Ла-Лус?»
«Я сказала "освобожденных"».
Развилка
«С какой именно?»
«Святой Ульвен. Коммуны».
Развилка
Те старые летчики тоже были оттуда — из совсем иной реальности.
Развилка
Коммуны Святого Ульвена повторно аннексировали в начале 80-х.
Чрезвычайно жестокая аннексия: можно сказать, что Коммуны практически стерли с лица земли. Уцелела лишь часть столицы, окруженная бесплодной почвой.
«Здорово вам от лусианцев досталось, да?»
На мгновение ее взгляд устремляется в никуда.
«Старые Коммуны были такими же, как Портофиро… довольствовались собственным упадком, ни к чему не стремились и не развивались… Империя просвещения освободила нас от этого».
«Да они вас в руины превратили».
«А какой выбор у них был?»
Ей либо промыли мозги, либо просто плевать.
«В Коммунах люди рассказывали истории о том, как агоранцы пытались захватить Святой Ульвен пятьсот лет назад». — Ее глаза сужаются.
«Сюжет гласит, что агоранцы захватили Святой Ульвен за один день. Местные жители даже не оказали сопротивления. Но завоевание провалилось, потому что, хоть островитян и можно было с легкостью убить, их нельзя было заставить работать ни кнутом, ни пряником».
«Выражаясь их же словами, они были слишком ленивы, чтобы кому-то пришло в голову их колонизировать. А ведь это их национальная история, которой они так гордятся!» — Она энергично жестикулирует руками.
Непочтительное представление о себе как о пройдохах, вечных неудачниках.
Развилка
«Жесть».
«Еще какая. — Она кивает. — Надежды почти не было».
«Но теперь мы исцелились. Огонь лусианской дисциплины излечил нас, за что я ему и благодарна».
«Как по мне, странно гордиться тем, что тебя завоевали».
«Только если ты на завоеванной стороне».
Убежденность фанатика, взращенная на почве тяжелой травмы.
Последняя стадия колонизации — угнетенные превращаются в причудливые пародии на своих угнетателей.
Развилка
«Под "нас" вы имели в виду "тех, кто остался"».
«Остальные вплоть до самой смерти были слишком поглощены своей "хваленой праздностью"».
«Те, кто выжили, — лусианцы. И в душе всегда были лусианцами».
«Вы не похожи на лентяйку».
«Мне было три года, когда Коммуны освободили. Я росла с огнем лусианской дисциплины в сердце».
«А ваши родители? Они тоже поддерживали Ла-Лус?»
«Их перевоспитывали в одно время со мной».
Она выросла в военной школе-пансионе, а ее семья затерялась в лагерях, не отмеченных ни на одной карте.
«Теперь я начинаю понимать, почему вам хотелось обрушить бомбы на их головы. Судя по рассказам, они просто невыносимы».
«Это место не лучше. Блеклое подобие того же морального упадка». — Она прикусывает нижнюю губу.
«К тому же, теперь нас нельзя назвать "невыносимыми". Огонь лусианской дисциплины закалил нас».
«Рада за вас». (Похлопать ее по плечу.)
«Я тоже за себя рада. — Она размеренно кивает. — Да, и не прикасайтесь ко мне больше».
Развилка
Язва. Так и хочет, чтобы ее взгрели.
«А по-моему, крутое местечко».
«Звучит и правда отвратительно».
«Достаточно уже о вашей родине». (Вернуться.)
«Достаточно уже обо всем». — Она мотает головой, словно лошадь, отгоняющая мух.
Развилка
«Странно, что мы снова встретились».
«Это маленький город. И я старалась держаться подальше от его улиц, насколько это было возможно. От его вони. — Она шмыгает носом. — Мерзость».
Здесь пахнет так же, как и во всех портовых городах: мокрым бетоном, дизельными выхлопами, дрейфующими скоплениями золотисто-коричневых водорослей.
Здесь, наверху, пахнет только сосновой хвоей и озоном.
«Буду рада оставить его позади».
Развилка
Залезть к ней в голову.
Кровь на ее руке — это отчаянная попытка примазаться к чужому наследию.
«Каково это — знать, что вы никогда не станете одной из них?»
«Я уже одна из них. Они сделали меня одной из них».
«Да, но ведь это не так. Вы сами в этом не верите».
«Безмозглая сука». — Складки у нее на лбу и нижняя губа начинают подрагивать.
«Я не собираюсь выслушивать подобное от какой-то портофирки, "погонщицы рабов", которая ничего не понимает».
Ты задела ее за живое. А теперь проверни нож.
«О, так я не местная. Так, сторонняя наблюдательница». (Вежливо улыбнуться.)
«Дура». — Она выдавливает слова из себя, борясь с приступами нервного тика.
«Я не претендую на то, чтобы быть равной наследникам Анонимо. Они для меня… недосягаемы. Как и должно быть».
Она произносит это покорно и с почтением, но в душе у нее — буря.
«Хорошо. Просто хотела убедиться, что вы не забыли об этом».
«Я буду истекать кровью сильнее, а не быстрее». — Она смотрит на тебя, не моргая.
Развилка
«Кажется, это беспокоит вас больше, чем вы хотите показать».
«Как по мне, от всей этой темы с кровью веет отчаянием. Держу пари, их таким не проймешь».
«Вы даже не настоящая лусианка. Откуда в вас возьмется часть Анонимо?».
Она явно обожествляет мертвых фашистов. Используй это против нее.
«А вы знали, что здесь есть и секретный, 67-й военный преступник?»
«Да? И?» — Она продолжает постукивать ногой, нетерпеливо дожидаясь твоего ответа.
«Разве вас это совсем не интересует?»
«Вам никогда ничего не понять». — Она выплевывает слова.
Горящий, подергивающийся взгляд, который она устремляет на тебя, передает сообщение с телепатической ясностью — тебе ее не одурачить, она тебя раскусила.
Эти ее маленькие неконтролируемые движения скоро перерастут в акт насилия.
Развилка
«Не хотите пойти и поискать их? Кажется, они были как раз над тем обрывом…»
Другой вариант реплики
«Не хотите пойти и поискать его? Кажется, он был как раз над тем обрывом…»
«И с чего мне это делать?»
«Я слышала, что внизу, на склоне, еще много статуй».
«Оставлю вас наедине с вашей кровью и храмом». [Уйти.]
Она одаривает тебя тремя резкими, воинственными кивками.
Развилка
Развилка
Развилка
Конец ветки
Женщина в военной форме что-то тихо шепчет, склонив голову, подняв одну руку и опираясь на статую перед собой.
Ее поза наводит на мысль о молитве, но какой-то воинственной — каждый мускул напряжен и дрожит.
«…Severidad… Embriágame de vuestra fuerza… Alumbra…»
«Прошу прощения…»
«Что?» — Она с нескрываемым раздражением обращает на тебя свой взгляд.
На статуе виднеется пятно свежей крови. Она порезала руку о грязный камень.
«У вас кровь».
«Ничего страшного. Я порезалась. Этот камень острее, чем кажется». — Она смотрит на рану.
Камень абсолютно гладкий. Она порезала себя сама.
«И вообще, вам-то какое дело?» — Она притопывает ногой с излишней энергичностью.
Развилка
Не отвечать, просто уставиться на нее.
В тишине ее движения ускоряются. Подергивания, сокращения мышц, стук ногой.
Развилка
Она из той троицы, что стояла перед Жилищной кампанией.
Ее костюм представляет собой стилизованный, но лишенный украшений фрагмент лусианской военной истории.
Она играет саму себя.
Вероятнее всего, какой-нибудь контакт Плачущего ока среднего звена.
Развилка
«Ну?» — Она явно начинает себя накручивать.
Не отводить от нее взгляд.
Между вами повисает очень тяжелая тишина.
Воздух дрожит в такт движениям твоей собеседницы.
У нее руки так и чешутся тебе врезать.
Продолжать смотреть. Еще немного.
«Вы…»
Она отводит взгляд. Маленькая тактическая победа.
«Вы так и будете… там стоять?»
Хоть она и свободно владеет языком Империи просвещения, она явно не лусианка.
«В общем…»
«Что в общем?» — Эти слова вырываются у нее с коротким чувством облегчения.
«Так и будете стоять? Или хотите о чем-то поговорить?» — Постукивание ускоряется.
Начать постукивать ногой.
Отзеркаливание не уменьшает ее беспокойства. Скорее наоборот.
«А вы не хотите ее перевязать или…» (Указать на порез.)
«Нет. Люблю кровь. И кровотечения».
…Прихвостень?
«Просто… странно это, когда кто-то размазывает по статуе свою кровь».
«Если от вида крови вам не по себе… то лучше отвернитесь». — Она кривит губы в гримасе отвращения.
«Я беспокоилась о вашем состоянии».
«Мое состояние не зависит от чьего-то "беспокойства"». — Она кривит губы в отвращении.
Чистый диагональный порез. Неглубокий. Нанесенный самой себе.
«Что вы делаете?»
«Ничего. Я порезалась. Этот камень острее, чем кажется». — Она смотрит на свою окровавленную ладонь.
«Похоже, вам очень нравится этот храм».
«Еще бы. Настолько, что я даже порезалась. Этот камень острее, чем кажется». — Она смотрит на свою окровавленную ладонь.
Промолчать, подождать.
«…y vuestra visión». — Она понижает голос до неслышимого уровня, прежде чем наконец замолчать.
«Да?» — Она поворачивается к тебе с нескрываемым раздражением.